Дейкало: «Не любые переговоры есть прогиб и ублажение Лукашенко»

— Основной проблемой в обсуждении этих вопросов, и до освобождения Марии Колесниковой, а тем более после нескольких ее интервью, мне видится черно-белое восприятие и такое же обсуждение. Эта тема сильно упрощается в публичном представлении. Это неизбежно по многим причинам, но все же дьявол в деталях.

Сложно точно сказать, что именно и когда повлияет на изменения. Но в любом случае два необходимых условия конструктивного разговора об этом вне зависимости от точки зрения — обсуждение нюансов и отсутствие иллюзий. Давайте чуть-чуть о них.

1. Упрощение «санкции в обмен на …»

Это упрощение, которое во многом искажает дальнейшие обсуждения. Санкции действительно основной и самый сильный рычаг, поэтому его обсуждение вызывает больше всего эмоций.

Но, во-первых, рычаги давления — это далеко не только санкции. В Дорожной карте, которую мы с коллегами (Артемом Шрайбманом, Дмитрием Круком и Андреем Бушило) сделали в прошлом году, например, санкции вообще появляются только на третьей странице, а до них речь идет о дипломатических мерах, спорте, межсекторальном взаимодействии, мобильности.

Во-вторых, реализмом, политическими, юридическими и этическими соображениями обусловлено и то, что при нынешнем режиме + пока идет война возможен разговор лишь о части санкций. Самые значимые — за рамками разговора и до устойчивых демократических изменений. 

2. Переговоры ≠ прогиб и ублажение Лукашенко

Вернее будет сказать — не любые переговоры есть прогиб и ублажение Лукашенко. Одна из функций существующих рычагов давления, включая санкции: принуждение к изменению поведения. Изменения поведения просто фактом включения рычага, принятием тех же санкций достичь сложновато. За почти 6 прошедших лет ситуация с репрессиями только ухудшается и не очень понятно, почему в какой-то момент должно стать по-другому. С чего бы?

Рычаги давления эффективно могут работать только в комплексе с дипломатией. С другой стороны не стоит путать гибкость с прогибом.

Во-первых, трезвость и политическая ответственность в этом вопросе требует ограничивать свою готовность к ЛЮБЫМ уступкам режиму, равно как и понимать реалистичный потолок требований (не стоит ждать от режима того, что приведет к его уничтожению). Реальная демократизация может начаться только после падения режима. На этот счет точно не стоит питать иллюзий.

Во-вторых, жесткая обусловленность уступок конкретными шагами с беларуской стороны, мониторинг и верификация, приостановка, а не снятие санкций и откат назад в случае невыполнения договоренностей — рабочие инструменты в том или ином виде. Вопрос лишь политической воли.

3. «Возвращение к нормальности»

Есть разные варианты ответов на вопрос — зачем это нужно сейчас. Как минимум 3 измерения: гуманитарное, безопасность в первую очередь для приграничных государств и стратегическая цель отстраивания Беларуси от России.

Мне близка аргументация из нашей Дорожной карты (логично, если я одна из авторов) и я не буду ее пересказывать. Этот документ, собственно, и есть попытка предложить более-менее сбалансированный, не черно-белый ответ на некоторые дилеммы в этой ситуации. Приглашение к разговору.

Но тут есть и вопрос разной артикуляции мотивов и аргументов. Мария Колесникова использовала конструкцию «возвращение к нормальности». На мой взгляд не очень удачную для этого контекста: очень оценочное понятие и триггерит каждого по-своему. Алесь Беляцкий справедливо отметил, что при Лукашенко никогда не было периода нормальности.

При этом масштаб и степень репрессий после 2020-го качественно отличаются от всех предыдущих периодов, когда режим выполнял просто регулярные упражнения для поддержания формы. После 2020-го он включил чрезвычайный режим для своего выживания.

Поэтому, с другой стороны, сложно согласиться с отсылкой Алеся к предыдущему циклу введения и отмены санкций. Ситуация была качественно другой.

Дима Крук в одном из интервью назвал это «политическое прекращение огня». Я бы добавила — и юридическое. Как по мне, это точнее отражает суть того, что можно сделать при режиме и более измеримо. Минимизация ситуации «одних выпустит — других наберет» как раз о том, чтобы говорить не только о политзаключенных, но иметь четкий перечень мер, состоящий из 3-х блоков: освобождение, прекращение репрессивных практик, отмена законодательства — и формировать из него пакеты для переговоров.

«Прекратить огонь» и «вернуться к нормальности» — уже разная коннотация. Это просто примеры из сказанного. В любом случае, это можно назвать по-разному, в обсуждениях в это просто часто вкладывается разная суть. 

4. Фактор Лукашенко

Вся эта длинная цепь рассуждений в итоге упирается в одно — разговор с Лукашенко. На одной из презентаций нашей карты был вопрос можно ли сделать все это, разговаривая не с Лукашенко. К сожалению, нельзя. Для ЕС это, пожалуй, одна их главных политико-этических проблем. Павел Слюнькинn хорошо объяснил политическую разницу в этом смысле между Лукашенко и Путиным.

Единственное, добавлю от себя, что это именно политическая проблема. Юридических препятствий для вручения верительных грамот без признания его легитимности нет. Чаще всего юридически вопрос о признании правительства встает при конкурирующих на одной территории властях. В остальных ситуациях говорят с тем, кто осуществляет эффективный контроль над территорией, с де-факто властью — сегодня это режим Лукашенко.

Отправка ВПД и другие контакты подтверждает, что ЕС и его отдельные страны признают эту власть как де факто. Поэтому вручение верительных грамот как де факто власти, контролирующей территорию — вполне себе возможно.

В любом случае верительные грамоты — это твое полномочие говорить от имени своей страны с властями страны пребывания. Если в ней сейчас есть только вот эта власть, а ты хочешь с ней говорить — ну значит ты вручаешь грамоты ей. Хочешь ли говорить и на каком уровне — другой вопрос.

5. Исторические примеры

Ну и последнее. Александр Федута между строк оппонируя позиции Марии, провел параллель с ЮАР и Манделой: «...могла бы (о жене Манделы) и всей системе апартеида сказать спасибо и призвать к снятию санкций с ЮАР (если вообще эти санкции были)...к диалогу так сказать призвать...». 

Удачный пример с ЮАР, хотя, конечно, контекст совершенно разный. Санкции были. И санкции сыграли большую роль в ослаблении режима. Схематично говоря, апартеид в какой-то момент стал слишком дорог. Они были далеко не единственным фактором, но значимым. Мандела когда вышел, начал адвокатировать сохранение санкций и стал выступать за снятие только после того, как режим сделал значительные шаги, включая отмену рассовых законов и легализацию Африканского национального конгресса.

До этого момента Мандела вел диалог с режимом около 8 лет. Он начался тайно, когда Мандела еще сидел, потом продолжился публично и продолжался все время, пока эти уступки не произошли и не было заключено соглашение о переходе, за что Мандела вместе с режимным президентом де Клерком получили в 1993 году Нобелевскую премию. На двоих.

Частью компромисса стало включение режимных чиновников в новую систему, а также модель переходного правосудия по формуле «амнистия в обмен на установление истины» –  публичное признание вины позволяло избежать уголовного преследования. Ряд экспертов и часть общества потом сочли такой подход неоправданным, но это уже совсем другая история.

Кейс ЮАР, как и многие другие примеры перехода, могут быть подсвечены и поданы так, чтобы подкрепить позицию любого из полюсов в нашей ситуации. На самом деле, чаще всего это разные оттенки одного спектра движения к переходу, который никогда не бывает черно-белым. (Не)оправданность многих решений по ходу этого движения можно увидеть только со временем.